так, что даже сопли пузырились; старший брат смеялся над ним ещё месяц.
Ощущение это было чрезмерным, из тех, что и за всю жизнь не забудешь. Даже услышав об этом способе теперь, Сюань не мог не скривить рот.
Пользуясь тем, что тётушка Чэнь не следит, он прожестикулировал нищим:
— Надейтесь только на себя.
Нищие молчали.
Зимой Цинпин был холодным и влажным, и у многих появлялись обморожения. Кто-то сам придумывал дома, как снять припухлость, другие приходили в аптеку спросить какой-нибудь рецепт; тётушка Чэнь имела с этим дело постоянно, так что давно уже стала настоящим мастером. Она ловко нарезала плошку имбиря, растолкла, выпуская сок, залила крепким вином, что принёс Сюань, и, смочив тонкую льняную ткань, чуть вытерла обморожения нищих.
— Вот и хорошо, кожа лопнула, поболит немного, но и подействует быстро, — так говорила тётушка Чэнь, однако у нищих от жжения уже полились слёзы.
Таким образом эта шайка грубиянов, едва войдя в дом Фан и не проведя там даже ночи, стараниями тётушки Чэнь стала кроткой и послушной. Свешивая руки, смоченные имбирным вином, они один за другим спрашивали у тётушки Чэнь, нет ли чего-нибудь, с чем они могли бы помочь; сидеть попусту было в самом деле совестно.
Пока здесь трудились, Фан Чэну и Цзян Шицзин тоже некогда было отдыхать, и во всём заднем дворе лишь из одной комнаты с плотно закрытой дверью не доносилось ни малейшего звука.
Это была как раз та комната, в которой остановились Сюаньминь и Сюэ Сянь.
Хотя дом семьи Фан было не назвать маленьким, однако и в нём место было ограниченным. Нищих разделили по двум боковым комнатам, больные заняли ещё одну, и свободных осталось всего две; в одной из них расположились Каменный Чжан, Лу Няньци и вдобавок Цзян Шинин, не нуждавшийся во сне, а двое старейших только и могли, что поселиться вместе в другой.
Так или иначе, им не то чтобы не приходилось оставаться вместе прежде, к тому же они двое совершенно не заботились, будут ли спать или нет, так что никаких возражений не возникло.
Конечно… Сюэ Сянь, прихлопнутый талисманом и поставленный в угол, хотел было малость возмутиться, но из-за несколько трудно выразимой мысли проглотил возражения обратно.
Вероятно, потому, что его чрезмерно контролировали, у него выработалась лёгкая привычка, и если целый день некому было сдерживать его, становилось странным образом не по себе…
С тех пор как вечером освободил души супругов Цзян, Сюаньминь, закрыв дверь, сидел на краю кровати.
С первого дня, что Сюэ Сянь знал его, он ни разу не ложился спать по-настоящему; ночами он если не отдыхал с закрытыми глазами, сидя за столом, то, скрестив ноги, медитировал на краю постели, от начала и до конца сохраняя морозное, словно покрытое вечным инеем, выражение человека, неподвластного восьми ветрам. Даже с закрытыми глазами он вызывал у других ощущение, точно с ним невозможно сблизиться.
Однако Сюэ Сянь и сам взращивал позвоночник, пользуясь медными монетами, и ему некогда было придираться к Сюаньминю и мешать ему, так что вся комната была объята тишиной, и никто из семьи Фан особенно не осмеливался потревожить этот покой.
Прежде Фан Чэн и Цзян Шицзин приходили пригласить их на ужин, но в итоге на стук так и не послышалось ответа; ещё немного, и они решили бы, что с двумя в комнате что-то случилось. В конечном счёте Цзян Шинин, пользуясь преимуществами бумажного тела, просунул голову через дверную щель, огляделся по сторонам и, вынырнув обратно, махнул старшей сестре и её мужу рукой:
— Пока не стучите, если они проголодаются, выйдут сами.
Он не вполне понимал, что именно восстанавливали Сюаньминь и Сюэ Сянь, но выглядели они так, словно действия их неизмеримо глубоки и прерывать их не следует. К тому же тела этих старейших отличались от тел обычных людей, им было и вовсе не важно, поедят они разом больше или разом меньше.
Семья Фан всё-таки не была близко знакома с Сюэ Сянем и Сюаньминем, они знали только, что эти двое — люди выдающиеся, а большинство выдающихся людей в этом мире имели странный нрав и странные же привычки. Чтобы не задеть их, они, разумеется, поступили, как сказал Цзян Шинин.
Обычно семья Фан отправлялась отдыхать не позднее часа Собаки[147], но сегодня было много людей, так что все ушли спать один за другим только в час Свиньи[148]. В каждой комнате во дворе лампа за лампой погасли все огни, мало-помалу смолкли негромкие беседы, и наконец весь двор стал тих.
Когда Сюэ Сянь раскрыл глаза, уже отзвучала колотушка третьей ночной стражи[149], в каждой комнате в доме все были погружены в мир сновидений и можно было услышать разве только смутные похрапывания. Большая часть масла для лампы в комнате прогорела, фитиль очень долго не поправляли, и огонёк казался тусклым.
Однако он открыл глаза вовсе не потому, что храп был раздражающе громким или масляная лампа почти опустела, а потому, что приклеенный к его лбу бумажный талисман стал неописуемо обжигающим.
Из-за слияния с костью дракона Сюэ Сянь и сам уже немного горел, но по сравнению с ним талисман на лбу накалился ещё сильнее, он разогрелся настолько, что даже Сюэ Сяню казался обжигающим. Он с шипением тихо втянул воздух, взглянул на Сюаньминя, нахмурив брови, и окликнул негромко:
— Святоша?
Сюаньминь не отозвался.
— Святоша? Сними эту дрянную бумажку, среди ночи и я не смогу безобразничать, — сказал Сюэ Сянь, снося испепеляющее ощущение на лбу.
Однако ему всё так же никто не ответил.
— Святоша? — Сюэ Сянь почувствовал, что что-то не так, и после того, как позвал несколько раз, изменил подход: — Сюаньминь! Не прикидывайся мёртвым, я знаю, ты не засыпал.
В тусклом свете вглядываясь в медитирующего на краю кровати человека, он подождал немного, однако по-прежнему не увидел, чтобы Сюаньминь пошевелился хоть сколько-нибудь.
— С тобой всё в… — ещё не договорив, Сюэ Сянь ощутил, как обжигающий талисман на лбу резко отпустил и, вопреки всяким ожиданиям, невесомо спланировал перед его носом и опустился на пол.
Как только талисман упал, Сюэ Сянь смог двигаться. Не обращая внимания на всё прочее, он тотчас же направил двухколёсную повозку, поспешно передвинул её к постели и попытался коснуться руки Сюаньминя, лежащей на колене.
В итоге едва он взял пальцы Сюаньминя — тут же оказался поражён тем, насколько они горячие.
Ведь точно, тот бумажный талисман был сделан Сюаньминем, и если с ним возникали странности, разумеется,
